На улице Ломбардцев нам сказали, что сестричку увезли к тетушке в Роморантен. Кондитер же оказался вовсе не таким славным, как то представлялось господину де Саду в одиночестве заточения: мертвенно-бледный, жирный, с короткой шеей, ушедшей в плечи. Тем не менее, я увидела в приоткрытую Дверь, как маркиз целовал ягодицы кондитера, среди нагромождения мешков с мукой, бутылей, сит, корзинок, тряпок, яблочных очистков и кормивших детенышей кошек. Ни слова не говоря, я подождала конца их дружеского общения, а затем, когда мы вышли на улицу, отдала господину де Саду, который так любит сладости, но был их лишен в стенах Бастилии, все марципановые фигурки, коими снабдил нас кондитер. Поскольку мы собирались перейти на другой берег по Мосту Менял, маркиз спросил меня, рассказывал ли он уже историю о кривом иезуите, скупой вдове и лже-парикмахере. Я только хотела ответить, что нет, как поток экипажей разделил нас, и я потеряла его из виду. Мне было досадно, хотя более я была расстроена тем, что девицу отправили в Роморантен, особенно если вспомнить, что с утра мне пришлось уже пережить одну неудачу. Часов около одиннадцати одна женщина, еще не старая, одетая со скромным достоинством, привела ко мне девочку, наполовину скрытую под большим платком.

- Лишь крайняя бедность вынуждает меня, - сказала дама, - оставить вашему попечению эту юную красу.

Мне достаточно было лишь приподнять платок и посмотреть юной красе в лицо, чтобы увидеть, что ей, по меньшей мере, двадцать лет, да и любовников у нее было не меньше того.

- Лучше отправьте эту девственницу в Бисетр, - со смехом сказала я. Но я слышу звонок в дверь и поэтому, моя дорогая Луиза, не могу продолжать письмо. Я должна сама заняться посетителем, потому что Монашка Марта стала с некоторых пор говорить совершенно недопустимым тоном.

До скорого же, друг мой.

Маргарита